— Давай, товарищ сейф, с тобой познакомимся. И на «ты» перейдем. Я человек простой. Меня Настей зовут.
Надевает Настя перчатки, достает отмычки. Ключом-подборником в дырочке крутит, гвоздиками, шпильками. Не поддается замок.
Поздно в октябре рассветает. Темно в церкви, потому как окна замурованы. Только полосочка света по полу. Это лучик через пролом в крыше забрался. Это полдень.
Поняла Настя, что уже долго с сейфом работает, но не открыть его. Не открыть.
И знает Настя, знает не логикой, а чувством женским, что именно это и есть тот самый сейф, что именно в нем содержится то, что ей нужно, что Холованову нужно, что нужно товарищу Сталину.
Но как-то Насте даже и жалко сейф вскрывать. Вроде как чью-то душу наизнанку выворачивать. Медведь, а не сейф. Страшный и неприступный. А тоже ведь жалко. Обняла Настя ржавого железного великана:
— Медведюшка ты мой! Люблю тебя. Люблю тебя, железного. Люблю тебя, несуразного. Жизнь моя в тебе, проклятый. И черт с тобой, и с твоим содержимым. Храни для себя. Храни, жадина железная. Я тебя просто так люблю. И до самой смерти любить буду. И если выживу, приеду сюда и заберу навсегда к себе. Вычищу тебя и покрашу. И любить буду. И сейчас люблю. Люблю как Сталина. Люблю как…
Хотела Настя сказать, но не сказала, кого любит. Просто вспомнила большого человека. Человека в красной шелковой рубахе. Вышел он тогда перед народом, огромный, как сейф Путиловского завода. Мощный, как сейф Путиловского завода. Неприступный, как сейф Путиловского завода.
Отвернулась Настя от сейфа. Спиной к нему прижалась. Сидит, и самой себя жалко. Почему счастья в жизни нет? Если вспомнить все плохое, что с нею случилось, то хоть плачь. Вот она и плачет. Второй в жизни раз. Много в душе накопилось. Жизнь несуразная.
Сидит Настя, слезы по щекам грязной рукой мажет. Никому не нужна, никем не любима. Былинка-пусто-цвет. Не Жар-птица, а лисенок тощий. Болтают про нее в монастыре. Зря болтают. Ничего нет между ними, и никогда не было.
Не вошел тогда большой человек на помост, но взлетел. А она стояла в стороне и все ждала, когда позовет: «Настюха, а ну иди, покажись народу». Он тогда был таким красивым. Так его все любили. А она — больше всех. Больше, чем все они вместе.
Он позвал ее к народу, а она не к народу, она к нему летела. Цех литейный с ума сходил, ее увидев. А все потому, что она в тот момент вся изнутри светилась. Даже искорки с нее сыпались. Она любовью светилась. Любовью искрилась.
Обняла Настя сейф неприступный, как любовь свою неразделенную.
— Медведюшка мой. Люблю тебя. И ничего от тебя не жду. Ни на что не надеюсь. Дурак ты железный.
И кулаком его.
Так иногда тоже любовь выражается. Кулаком. Чтобы любимому существу больно было. И еще есть выражение любви. Высшее. Уйти от существа любимого. Навсегда. Бросить. Порвать. Чтобы всю жизнь потом вспоминать. С горечью и болью.
Уходить, решила уходить. Времени у нее до вечера много. Но она уходит, чтобы себе больно было.
И ему.
Потянула отмычку на себя. Не выходит.
Повернула влево-вправо. А внутри сейфа — щелк.
2Щелкнуло внутри сейфа.
Не поверила Жар-птица.
Ей и не хотелось, чтобы он открылся. Она знала, что не откроется. Уже и не старалась открыть. Поняла, что невозможно. Смирилась. А он…
А он щелкнул. Теперь только ручку повернуть.
Схватилась Настя за ручку и тут же бросила, вроде тронула железяку раскаленную. Сообразила: на боку сейф, поверни ручку, дверь сама и отвалится, как полка откидная. А в двери если не тонна, так полтонны. Прихлопнет ее дверь, как муху. И будет грохоту на всю округу. Как же его открыть без грохота? Тот, кто этот сейф открывает, как-то же исхитряется.
Рядом шпалы сухие навалены в кучах щебня. Щебень понятно откуда: давным-давно снаряд об стену грохнул, обломки внутрь церкви летели. А кто сюда в церковь шпалы притащил? Зачем? Неспроста они тут.
Подложила Настя две шпалы под дверь сейфа. Повернула ручку. С глухим стоном отвалилась дверь, но немного: уперлась в шпалы.
Теперь шпалы понемногу оттаскивать. Также понемногу дверь раскрывается…
Так граф Монте-Кристо открывал свой сундук.
Блеснуло что-то в сейфе. Забит сейф. Забит монетами, орденами, слитками.
Неравнодушна Жар-птица к орденам старинным. Что это? Это офицерский Георгий. Второй степени. А это? Это тоже офицерский Георгий, только не с Георгием, разящим змея, а с орёликом. Орден с орёликом — для иноверцев. Они в святого Георгия не верят, потому им Георгиевский крест с гербом российским давали. Георгий с орёликом — редкость. Цены ему нет. Когда горцев кавказских офицерским Георгием награждали, они не понимали: отчего у тебя на ордене джигит, а у меня птица?
Это Владимир с мечами, с мечами по центру. А этот Владимир с мечами, но мечи на верхнем луче. И еще Владимир — этот без мечей, просто золотой крест под красной эмалью. Вот Станислав с короной. Еще Станислав, но без короны, с мечами. И снова Станислав, но без короны и без мечей. У большинства орденов Станислава у орёликов крылышки вверх, но попадаются и крылышками вниз. Тут еще и Аннушки есть. Анна на шею. С мечами. Анна на шею без мечей. Анна первой степени на ленте, Анна на грудь, Анна четвертой степени — она на оружии носилась.
Господи, это сколько же пленных офицеров надо было извести, чтобы такую коллекцию собрать? Офицерский полк, не меньше. А вот Александр Невский в бриллиантах. Умели раньше ордена делать. Красив орден Ленина, но офицерский Георгий краше. И строже. А тут и солдатские кресты. Серебро и золото. Сколько золота!
Совсем забыла Настя, где она и зачем. А сейф бездонным кажется. Монеты грудами. Ни дать ни взять — пещера сокровищ, в которую попал Али-Баба. И бусы, и серьги, и кулоны. Это тоже расстрельных подвалов добыча. Слитки, самородки. Тут вспомнила Настя Жар-птица, что если она — Али-Баба в волшебной пещере, то где-то рядом должны быть и сорок разбойников. Ладно. Забудем о сапфирах и рубинах. Надо о главном думать.
Есть ли тут главное?
Есть. Главное.
Лежит сейф на боку, и потому полки в нем не полками служат, а разделительными стеночками. Вот оно, то самое, что она искала, — стальной чемоданчик с острыми углами.
Еще не раскрыв его, Настя знала, что это то, что ей нужно. То, что нужно Сталину. То, что нужно Бочарову. Это «Контроль-блок». Это ключ ко всем системам связи Советского Союза. Тяжеленный портфелище. На боку под ручкой — простая совсем застежка. Даже обидно, что такая несерьезная застежечка. Для того только и прилажена, чтобы створки не раскрывались. Даже разочарованием от этой застежечки дохнуло.
Положила Жар-птица стальной портфель на пол, расстегнула застежку и подняла крышку. Внутри бархат черный, точно как в футляре для бриллиантового ожерелья. Вместо бриллиантового ожерелья — две никелированные стальные пластины со множеством дырочек. Между пластин невероятное переплетение золотых проволочек и всяких деталек: смесь электротехники и ювелирного искусства. Стальные пластины явно предназначены для того, чтобы ни при каких ситуациях внутренность электротехническая не была бы повреждена. Даже на вид, несмотря на всю ювелирную тонкость внутреннего устройства, штука эта кажется несокрушимой и непробиваемой. Как Холованов ухитрился дело такое прошляпить? Как Бочаров сумел Холованова выследить и эту штуку украсть?
Не время сейчас головоломки решать. «Контроль-блок» — в портфель стальной, портфель — в мешок.
Что тут еще у Бочарова? Еще бриллианты горстями, изумруды, алмазы необработанные, белый металл в слитках. Серебро или платина? Платина. Все это не интересно. Что еще? Еще папки. Папки запечатаны в большие конверты грубой серой бумаги. На конвертах печати. На одном конверте надпись «Гуталин» и смешной портрет товарища Сталина. На двенадцати других конвертах надписи «Дракон» и портреты Холованова. Карандашом. Неплохо кто-то рисует. Жар-птица уважает всех, кто рукой своей владеет. Человек должен уметь рисовать. И писать стихи.
«Гуталина» — в мешок. А что с другими конвертами делать? Прочитать. Запомнить. Уничтожить.
Сидит Жар-птица, читает.
Развернулась вдруг перед Настей тайная жизнь Холованова, широко известного под кличкой Дракон. Читает Настя, удивляется. Так вот ты каков!
Стало совсем темно. Включила фонарь. При фонаре читает. А документов на Дракона множество. И стенограммы подслушанных его разговоров. И справочки какие-то. На Сталина всего одна папка, потому как за Сталиным особенно не понаблюдаешь. Сталин все время за кремлевскими стенами. Сталин все время в своих дачах-крепостях. Потому на Сталина всего одна папочка. Может быть, что-то еще с дореволюционных времен. Папка с надписью «Гуталин» ее не интересует. Опечатана папка печатью Куйбышевского управления НКВД, пусть так под печатью и остается. Товарища Сталина контролировать не надо. Товарищ Сталин вне подозрений. А вот Дракон должен быть под контролем.
